Смех наизнанку: шуты, ряженые и карнавальная стихия на Руси

Когда мы говорим о карнавале, воображение обычно рисует Венецию, Рио или Ниццу. Но карнавальная стихия — с её переворачиванием порядка, масками, шутовством и всеобщим смехом — жила и на Руси. Правда, в иных формах и под другими именами. Здесь не было площади с гондолами, зато были святочные игрища, масленичные гуляния, скоморошьи ватаги и придворные шуты, которым позволялось то, за что других казнили. А главное — был тот самый смех, который, по мысли философа Михаила Бахтина, строит «второй мир» по ту сторону официальной серьёзности. Разберёмся, как этот смех звучал в русской культуре и что говорит о нём бахтинская оптика.

Скоморохи: первые профессиональные «переворачиватели»

Скоморохи — это, пожалуй, самый яркий русский аналог европейских шутов и карнавальных заводил. В восточнославянской традиции так называли участников праздничных театрализованных обрядов и игр, музыкантов, исполнителей песен и танцев «фривольного, иногда глумливого и кощунственного содержания», обычно ряженых, практиковавших обрядовые формы «антиповедения». Известны они с XI века, особую популярность получили в XV–XVII веках и постоянно подвергались гонениям со стороны церковных и гражданских властей.

Но гонения не мешали скоморохам быть частью жизни — от деревенской площади до царских палат. Иван Грозный, по свидетельству князя Курбского, во время разнузданных пиров «любил маскироваться и плясать вместе со скоморохами в масках», а однажды, подвыпив, «начал со скоморохами в масках плясати и ещё пирующее с ним». Более того, царь принуждал к тому и князя Репнина, говоря: «Веселись и играй с нами!» — и, взяв маску, надел её на лицо князя. Этот эпизод — почти готовая карнавальная сцена: власть на время добровольно (или не очень) отказывается от серьёзности и втягивает в игру тех, кто обязан подчиняться.

Маски, которые надевали скоморохи и ряженые, в России называли по-разному: личины, обличья, наличники, хари, скураты, машкары. Сам обычай надевать личины, судя по церковным поучениям, воспринимался как западное влияние: «Наличники, якоже в странах Латинских зле обыкоша, творят различныя лица себе претворяюще», — говорилось в Номоканоне 1624 года. Но по сути это была гораздо более древняя, языческая по корням практика, которую христианство пыталось вытеснить, но так и не смогло.

Святочные ряженые: пародия как обряд

Святки — время между Рождеством и Крещением — были тем периодом, когда карнавальная стихия на Руси разворачивалась особенно ярко. Ряженые с шутками обходили дома, исполняли обрядовые песни, а маски (личины) готовили специально: одни мазали щёки чёрной сажей, другие приделывали усы, на голову надевали большие лохматые шапки, чтобы близкие и друзья не могли узнать. Рядились в медведя, козу, журавля, кикимору, цыгана; надевали вывернутые тулупы, шубы из шкур козы — то есть буквально выворачивали одежду наизнанку. Этот жест — «наизнанку» — ключевой для карнавальной логики.

Но самое интересное происходило не на улице, а в сценках, которые разыгрывали ряженые. Среди них особенно выделялись приуроченные к святкам шуточная свадьба и похороны, связанные с пародированием церковных обрядов. Для «свадебного» действа из числа присутствующих выбирались «жених» и «невеста», «поп» и «дьякон». Под пение пародийной молитвы «молодых» водили вокруг «налоя», в роли которого выступала большая корзина или ступа. А в «похоронном обряде» святотатство сочеталось с элементами эротики и непристойности: ряженый «поп» мог быть в ризе из рогожи, в камилавке из синей сахарной бумаги, с кадилом в виде рукомойника, в которое положен куриный помёт.

С точки зрения официальной церкви это было кощунство. С точки зрения карнавальной логики — это и есть та самая «логика обратности», о которой писал Бахтин: «наоборот», «наизнанку», непрестанные перемещения верха и низа, пародии и травестии, шутовские увенчания и развенчания. Ряженые не просто шутили — они на время отменяли существующий порядок, чтобы напомнить, что он не вечен.

Масленица: карнавал под блины

Если Святки — это зимний карнавал, то Масленица — его весенний аналог, самый близкий к европейскому пониманию карнавала. Здесь было всё: ряженые, скоморохи, медвежьи забавы, соломенное чучело, которое в конце сжигали, и всеобщее переворачивание повседневности. Скоморохи на Масленицу веселили честной народ, водили хороводы, разыгрывали сценки. Медведь был одним из центральных персонажей: его «пробуждение» после зимней спячки символизировало начало нового цикла, а ряженый в медведя начинал плясать под смех и крики толпы.

Масленица давала выход той самой смеховой энергии, которая накапливалась за месяцы официальной серьёзности. И, как и святочные пародии, она была не просто развлечением, а обрядовым «антиповедением», укоренённым в языческих представлениях о необходимости периодического обновления мира через хаос.

Придворные шуты: смех у трона

На другом полюсе — не площадь, а дворец. Русские придворные шуты — это отдельная глава карнавальной культуры. Традиция содержания шутов начала устанавливаться со времён Ивана Грозного: у царя был шут, князь Осип Гвоздев, который, по описаниям, мог въезжать в Москву впереди царской процессии, восседая на огромном быке. При Анне Иоанновне шутовство стало почти институцией: при дворе состояли шесть шутов, включая Ивана Балакирева и д’Акосту, а в шуты обращали и представителей знати — князей Голицына и Волконского.

Шут при дворе — фигура двусмысленная. С одной стороны, он развлекал, с другой — ему позволялось говорить то, за что другие платили головой. Балакирев, легендарный шут Петра I, вошёл в литературу XIX века как человек, «рисковавший высказывать грозному монарху то, о чём многие предпочитали молчать». Это не карнавальная площадь, но тот же принцип: на время шутовской реплики иерархия на мгновение приостанавливается, и правда звучит из-под маски.

Бахтин: карнавал как «вторая жизнь»

Теперь — о том, как эту стихию осмыслил Михаил Бахтин. Его книга о Рабле и народной смеховой культуре Средневековья и Ренессанса стала интеллектуальной сенсацией, потому что предложила смотреть на смех не как на забаву, а как на мировоззрение. Бахтин писал, что празднества карнавального типа и связанные с ними смеховые действа занимали в жизни средневекового человека огромное место и «принципиально отличались от серьёзных официально-церковных и феодально-государственных культовых форм и церемониалов». Они давали «совершенно иной, подчёркнуто неофициальный, внецерковный и внегосударственный аспект мира, человека и человеческих отношений; они как бы строили по ту сторону всего официального второй мир и вторую жизнь».

Для Бахтина карнавал — это не просто праздник, а «вторая жизнь народа, организованная на основе смеха». Смех здесь амбивалентен: он одновременно отрицает и утверждает, хоронит и рождает. В гротескных образах Рабле, которые шокировали благопристойных читателей, Бахтин увидел глубоко позитивное начало — «материально-телесный низ», где смерть неотделима от рождения, а обжорство и испражнение символизируют победу над страхом и конечностью. Карнавальный смех не просто смеётся над чем-то — он «празднует массы, исповедует свою веру, венчает и развенчивает королей и епископов».

И, что важно для нашей темы, Бахтин выделял три формы народной смеховой культуры: обрядово-зрелищные формы, словесные смеховые произведения и различные жанры фамильярно-площадной речи. Все три формы мы без труда находим в русской традиции: святочные и масленичные обряды, пародийные молитвы и корильные песни, скоморошьи прибаутки и шутовские реплики.

Парадокс: Бахтин почти не заметил русский карнавал

Однако здесь есть интеллектуальная интрига. Бахтин, создавший теорию карнавала, практически не обращался к русскому материалу. В его книге о Рабле есть лишь одно упоминание «туземной русской традиции карнавала — и то с пренебрежением её важностью». Это не означает, что русская культура была лишена карнавального начала. Скорее, Бахтин строил свою концепцию на западноевропейском материале, а русские формы смеховой культуры оставались за рамками его анализа.

Но именно поэтому применение бахтинской оптики к Руси оказывается таким продуктивным. Исследователи, опираясь на его метод, изучают смеховую культуру народов России и находят в ней те же механизмы: «логику обратности», травестию, пародирование сакрального, амбивалентный смех. Святочные «свадьбы» и «похороны», масленичные медвежьи пляски, скоморошьи кощунства — всё это укладывается в бахтинскую схему, даже если сам Бахтин предпочитал иллюстрировать её Рабле.

Шут и скоморох: два лица одного смеха

Если попытаться свести русские формы к бахтинской типологии, получится интересная картина. Скоморох — это «площадной» герой, голос улицы, который выворачивает тулуп и надевает личину, чтобы напомнить: мир не так однозначен, как кажется. Придворный шут — это «дворцовый» двойник скомороха, чья маска позволяет говорить правду в лицо власти. Ряженый на Святках — это «обрядовый» участник, который разыгрывает пародийную свадьбу или похороны, чтобы через осмеяние сакрального обновить мир. Все трое делают одно дело: на время отменяют серьёзность и впускают смех туда, где ему, казалось бы, нет места.

Бахтин называл это «карнавальным мироощущением» — осознанием того, что любая власть, любая истина, любой порядок временны и относительны. Смех не разрушает мир, но напоминает, что мир можно перевернуть. И русская традиция — с её скоморохами, ряжеными и шутами — даёт этому множество подтверждений.

Заключение: смех, который строит второй мир

Карнавальная стихия на Руси не имела ни венецианских каналов, ни бразильских платформ. Но у неё была своя глубина: вывернутые тулупы, пародийные молитвы, медвежьи пляски, шутовские реплики у трона. Это была та самая «вторая жизнь», о которой писал Бахтин, — жизнь, организованная на основе смеха и строящая «второй мир» по ту сторону официальной серьёзности. И хотя сам философ почти не обращался к русскому материалу, его теория позволяет увидеть в этих, казалось бы, несерьёзных практиках серьёзную культурную работу. Смех наизнанку — это не бегство от реальности, а способ её выдержать. И, возможно, именно поэтому шуты, скоморохи и ряженые так и не исчезли из русской культуры: они напоминают, что даже в самом строгом порядке всегда должна оставаться щель для улыбки.
© biblio.uz

Permanent link to this publication: